С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ИРОЧКА!

Надо бы сделать небольшое уточнение, что я смотрю на фестивали бардовской песни с позиции рядового любителя песен Митяева, но ведь еще есть позиции организаторов фестиваля, приглашенных известных бардов, неприглашенных начинающих авторов-исполнителей, пытающихся заявить о себе, фанатов каких-то известных артистов-гостей фестиваля, и не только артистов, но и писателей, поэтов вроде Евгения Евтушенко, просто любителей поспать в палатке и посидеть у костра и так далее. И у каждой категории участников различных фестивалей будет свое собственное отношение к ним.
Я же в диалогах с Ириной говорил о ценителях песен Олега Митяева, прекрасно обходящихся без посещения фестивалей, как и того же озера Смолино в Ленинском районе города Челябинска. Все-таки Челябинск это пока совсем не то, что Мекка для мусульман, и от его посещения митяевкие песни ведь лучше не станут, ровно как и посещение Царскосельского лицея, где учился Пушкин, на любовь к его стихам особо не повлияет. Можно жить на Сахалине и любить Пушкина, а можно жить, скажем, в том же Павловске и не любить.
Так что не в фестивалях и местах жительства людей дело. Французский философ и теоретик искусства Жорж Батай сказал: «Поэт — не толпа, он неизлечимо одинок». Я бы к этому добавил, что и всякий любитель поэзии тоже по-своему одинок, ведь любовь к поэзии сравнима с любовью к женщине, и ею невозможно поделиться с другими.
А мое единственное краткосрочное (на один час) посещение Челябинска запомнится мне навсегда. В июне 1982 года я должен был лететь в командировку из Хабаровска в Ростов-на-Дону. А в это самое время в Испании проходил чемпионат мира по футболу, и, как назло, в день моего убытия в командировку играли СССР и Бразилия.
С учетом часовых поясов в Хабаровске матч еще не начался, а по прилету в Ростов-на-Дону он бы уже закончился. Моему горю не было предела, но судьба иногда делает нам удивительные подарки. Наш рейс предполагал промежуточные посадки в Иркутске и Челябинске, хотя я пока не догадывался, что за этим может стоять.
Приземлились мы в Челябинске на дозаправку, пассажиров отвезли в здание аэровокзала, там я поднялся на второй этаж, откуда шел многоголосный гул. Вот тебе раз! А там по телевизору показывают тот самый матч наших с бразильцами, идет второй тайм, и счет 1:1. Глазам своим не верю, вот это двойной сюрприз: и этот случайный челябинский телевизор, и этот равный с «кудесниками мяча» счет.
Увы, через минуты три бразилец Эдер забивает гол в ворота Дасаева, и наши проигрывают со счетом 1:2. Обидное поражение, но всё же я был счастлив, что хоть кусочек этой игры мне всё-таки удалось посмотреть.
Тут объявили посадку на самолет, и все мои воспоминание о Челябинске в дальнейшем сузились до гола канальи Эдера. Мы взлетели, и вполне возможно, что в окошко иллюминатора можно было бы увидеть и озеро Смолино, и возможно даже самого Олега Митяева, спасающего тонущих земляков, ах, если бы я тогда о нем слышал.
А я не слышал. Я был рядом и не слышал…
Дымил Челябинск, черным пеплом засыпая
Следы того, кто в супербарды потом вышел,
И это всё, что я заметил, улетая.

Ирина, действительно наш диалог в последний месяц свелся к моему монологу, но вы же сами мне предоставили на сайте статус «колумниста», хотя мне всегда интереснее живой диалог. А чтобы от чего-то отталкиваться в монологах как от «печки», приходится использовать отсылки к нашим прошлым диалогам. Так что возвращайтесь!
Мне живые концерты, как вы говорите «глаза в глаза», были интересны до 2015 года, когда я считал Олега Митяева «чистым бриллиантом без примесей», но потом возникла эта странная для меня его пятилетняя борьба с проектом «Три аккорда».
Я, конечно, слышал и раньше о его позиции к так называемому «шансону», но вот в борьбе с «Тремя аккордами» я встал на сторону последних. Почему? Уж слишком похожа была позиция Олега Григорьевича на знаменитую фразу-мем: «Я Пастернака не читал, но его роман осуждаю». При этом Олег Григорьевич попал в шахматный «цунг-цванг», когда все ходы только ослабляют позицию шахматиста. Скажет Олег Григорьевич, что не смотрит «Три аккорда», но осуждает, это плохо. Скажет, что смотрит и вправе судить, то тоже плохо, мол, зачем тогда смотришь непотребное целых пять лет?
И сколько уж раз говорили, что нет плохих жанров, а есть плохие песни. А тут Олег Григорьевич осудил целый жанр. Но когда в «Трех аккордах» пошли песни Окуджавы и Митяева, то и критика Олега Григорьевича разом прекратилась, ведь не станешь же критиковать собственные песни.
Теперь о «бородатых записках» типа «вологодской», которую вы упорно не замечаете. Так уж принято, что хорошую песню можно слушать 40 лет подряд, но хорошо ли рассказывать 35 лет байку про одну записку? Тем, более, что с годами ее восприятие зрителями может измениться. В 1992 году, когда Олегу было 36 лет, и половина женщин зрительного зала с той запиской были согласны, но в 2026 году, когда артисту уже 70 лет, то тут уж хвалиться дамским интересом к себе как-то негоже. И не замечать этого может лишь совсем предвзятый к любимому артисту зритель, готовый простить ему любой «недочёт».
Информацию о выходе альбома с инструментальными аранжировками песен Олега Митяева я воспринял спокойно.
Во-первых, в его песнях меня на 90% привлекают именно стихи, создающие во мне мое любимое «щемящее чувство». Вот уберите из одной из моих любимых песен «Воскресение» стихи, и все ее притяжение разом исчезает. Да, Олег Митяев признан очень интересным мелодистом, но не всякая мелодия может сама по себе без стихов меня зацепить за живое.
Во-вторых, песня «Вечерним липецким», строка из которой стала названием этого альбома, вообще не попадает даже в «двадцатку» моих любимых песен. Зачем мне партии саксофонов и гитар, если они не вызывают того, что вызывают стихи, например, песен «Мужик» или «Черный клен»? Просто послушать хорошую инструментальную музыку как фон для уборки квартиры? Мне этого мало.
А какую музыку хочется слушать мне? Именно ту, которая способна сама зажечь в душе то самое «щемящее чувство», например, мелодия Евгения Крылатова из фильма «О любви». Или «Романс» Георгия Свиридова к пушкинской «Метели». Или вальс Евгения Доги из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь».
Вы будете смеяться, но началом моей любви к щемящей душу музыке в моем дошкольном детстве стали марш «Прощание славянки», от которого по спине бежали мурашки, и песня » Вот она милая роща», от слов которой:
«Будто бы смех её звонкий в чаще лесной раздался.
Только у бывшей девчонки есть уже снохи, зятья»
у меня почему-то ручьем бежали слезы. Видимо, прекрасная встреча в березовой роще безусого парнишки, подарившего девчонке гроздья рябины вместо кораллов, закончилась для них печально, а время пролетело, и уже ничего вернуть нельзя.
А через много лет в песне Олега Митяева «Почтовый чиновник» я встретил некий ответ на причину этих детских слез: «…Что должен быть какой-то свет от встреч прекрасных и потерь». Вот на таком наборе чувств (встреча, свет, потеря) и пришла ко мне та самая благодать, которую я и называю для себя тем самым «щемящим чувством». А уже потом лет в 35 это самое чувство, как некое «алмазное месторождение», открылось мне в песнях Олега Митяева. Пересчитать, сколько же в них таких встреч, света и расставаний — не хватит и десяти моих опусов. А началось все с песни «Соседка» еще в исполнении Шуфутинского, где и тихая радость от прихода гостя, и один свет от желтого фонаря, а другой, под утро слившийся в щелку, и расставание в виде оставшихся ненаточенными ножей. Квинтэссенция большинства митяевских песен.