Олег Митяев — «Марк Шагал» (муз. В. Берковского, сл. Р. Рождественского).
Фрагмент выступления Олега Митяева на Дне рождения Тамары Сидоровой в бард-клубе «Гнездо глухаря» (Москва) 14.10.2017.
Автор видео: Вера Нестеренко
(08.08.2026)
Просмотров: 591
Сохраняю...
Когда я слышу в исполнении Олега Митяева песню «Марк Шагал», то мне вспоминается что-то своё, непосредственно связанное с тем самым простым человеком из Витебска, которого так хотел встретить сам Шагал в этой песне.
В 1974 году я получил место в общежитии ЛИСИ (Ленинградский инженерно-строительный институт) на Фонтанке, дом 123, комната 234 (какая игра чисел), и первым моим соседом по комнате стал как раз парень из города Витебска по имени Игорь, кстати, той же самой национальности, что и Марк Шагал.
Вот он-то после некоторого времени и похвастался мне, что из его родного города Витебска вышли и художник Марк Шагал, и гимнастка Тамара Лазакович.
Про олимпийскую чемпионку 1972 года гимнастку Лазакович я, как спортивный болельщик, конечно же знал, как и про Людмилу Турищеву и Ольгу Корбут, но вот про художника Шагала я не знал совсем ничего. И тогда Игорь сказал, мол, ты про Шагала еще услышишь… Так оно и вышло, в том числе, и многократно из уст самого Олега Митяева.
С этим Игорем мы прожили в одной комнате до окончания института, и с ним связано много забавных историй. Например, Игорь был первым человеком, в руках которого я впервые увидел банальный ныне калькулятор. Но тогда, во времена логарифмических линеек, он стоил очень больших денег и производил впечатление чего-то диковинного, когда логарифмическая линейка против него примерно соответствовала копью против ружья. Для меня навсегда этот первый, как тогда говорили, «электронный микрокалькулятор» связан с этим парнем из Витебска.
Но были и смешные истории. В 70-е годы студенты нашего института (не скажу как у других) должны были обязательно выступать в каких-то коллективах каких-то предприятий и организаций с определенными темами, связанными либо с курсом по «Истории КПСС», либо с курсом по «Политэкономии».
В конце концов надо было просто предоставить в институт справку (с подписью и печатью), что такое выступление было проведено. Естественно, что больше половины представленных таких справок были «липовыми», это когда справка с печатью есть, а самого выступления не было. Но где же иногороднему студенту добыть такую справку, не имея абсолютно никаких нужных связей в Ленинграде? И тут каждый крутился как мог.
Мне дважды в год с Дальнего Востока приходила посылка килограмм на десять с копчеными балыками и тёшей из кеты, о которых Игорь тогда знать ничего не знал (у них ведь в Витебске яблоками гордятся), но сразу же их полюбил.
А еще у Игоря в Ленинградской консерватории работала родная тетя Софья Михайловна Хентова. Прошло уже более пятидесяти лет, зачем сейчас скрывать ее имя? Впоследствии Софья Михайловна стала доктором искусствоведения, автором многих книг о Ростроповиче, Шостаковиче, Рубинштейне, Бетховене, Тосканини и т.д.
Так вот Игорь через тетю Соню для себя и меня добывал справки, будто бы мы с ним выступали в ленинградской консерватории перед ее сотрудниками с темами по истории КПСС и политэкономии. Как говорится, и смех, и грех…
Увы, все всё знали, всё понимали, однако делали вид, что тем самым творим что-то важное и очень значимое для нашей страны. Кто-то, как в консерватории, не скрывали иронических улыбок, кто-то, как в нашем строительном институте, равнодушно, мол, наше дело стройки строить, а кто-то наверху на этом строил себе карьеру по политической линии. Впрочем, все эти дела, как говорится, всего лишь пережитки прошлого. Как никак уже более полувека прошло, и наши люди стали уже совсем другими, а известность Марка Шагала уже стала нормой. Его летающая корова — один из самых известных и узнаваемых символов этого художника. Вот и я в своем баловстве попытался соединить всё сразу: и поэзию Митяева, и живопись Шагала.
Зачем о прошлом нам грустить?
Давай к унынью будем строже!
А стук сердец соединить
Олег Митяев нам поможет.
Давай закинем на чердак
Свои истории болезней,
И в Переделкино зевак
Мы распугаем своей песней.
Давай наладим разговор
Про Марсианду как Митяев,
Пока небесный светофор
Зеленым глазом нам мигает.
Давай взлетим на небеса
С коровой от Шагала Марка,
Но голос стих, оборвался
Земной маршрут в осеннем парке…
Я уже недавно писал про песню «Марк Шагал», что слушая некоторые песни Олега Митяева, я ловлю себя на мысли, что текст его какой-то песни вытаскивает из моей памяти какую-то очень похожую историю из моей собственной жизни.
В данном опусе речь пойдет о песне «Случайность», где Автор показывает нам, как много она значит в нашей жизни:
«Никто не жаждал катастроф,
Не рвался в новую реальность,
Никто не видел вещих снов —
Произошла случайность».
1977 год, ЛИСИ, 4 курс, зимняя сессия, мне предстоит сдача очередного экзамена по курсу «Строительная механика». Я не волнуюсь, поскольку все курсовые работы вовремя сдал и защитил, имею конспект лекций для подготовки, а главное, наш лектор доцент П. слывет среди студентов «добряком», а у преподавателя С., который вел у нас семинары, я был на хорошем счету.
Мне надо было просто перечитать лекции и пройтись по билетам на случай нахождения вопроса, который мог бы вызвать проблему с ответом. Но тут начались эти самые случайности.
1. За день до экзамена очень неожиданно для меня в Ленинград с Дальнего Востока прилетел мой отец, который направлялся на курорт в Юрмалу. Естественно, что какое-то время у меня ушло на общение с ним и проводы его на поезд в Латвию, поэтому подготовка к экзамену была скомкана.
2. Наш преподаватель С. неожиданно заболел, и вместо него на экзамене появился молодой преподаватель Л., которого мы совсем не знали. Я вытянул билет и понял, что один из вопросов мне помнится весьма смутно.
Первые ребята уже начали отвечать лектору П., а преподаватель Л. всё кружил по аудитории, высматривая для себя жертву, и вдруг подсаживается ко мне. Я говорю, мол, не готов еще, а он мне, мол, ничего, я подожду.
Его присутствие рядом выбило меня из колеи. Мало того, что прилетел отец, что заболел С., что попал «нехороший» билет, так еще этот Л. выбрал именно меня себе в жертву. И именно на вопросе, который я плохо помнил, Л. порвал меня как тузик грелку, заявив, что не может мне поставить даже тройки.
Это был мой единственный за всю учебу «завал» экзамена. Еще обиднее, что поставив мне «неуд», Л. больше ни у кого экзамена не принимал и ушел, а все наши сдали экзамен доценту П. без осечек. Кстати, через несколько дней я пересдал П. этот зкзамен на «хорошо».
Я на всю жизнь запомнил этого Л. и совсем не предполагал, что он заочно возникнет в моей жизни еще раз и сыграет уже в мою пользу.
3. После института я прослужил 2 года лейтенантом в армии и поехал начинать свою трудовую жизнь в Хабаровск, где устроился в одно из мостостроительных предприятий мастером. Однако, через 2 недели работы, выяснилось, что бытовые условия у меня сложились совсем хреново: поселили меня в каком-то бараке за городом, а на работу приходилось добираться на двух автобусах. Поэтому в один вечер у меня на ужин был чай с печеньем, а в другой приходилось ужинать в ресторане железнодорожного вокзала, где у меня была ежедневная пересадка с автобуса на автобус. И, как поется у Олега Митяева, новая реальность породила очередную случайность.
Захожу как-то вечером в этот ресторан на вокзале поужинать, и официантка подсаживает меня к мужчине, видимо, тоже зашедшему сюда перекусить после работы.
Вы не против? Да бога ради… А где сам трудишься? В мостоотряде… Ишь ты, мостовик значит, а где учился? В Ленинграде… Не в ЛИСИ? В ЛИСИ… Да ты что!
Как оказалось, этот мужчина, а звали его Владимиром, тоже закончил мой институт по моей специальности, но на 8 лет раньше меня.
Надо сказать, что выпускники ЛИСИ, как правило, распределялись на северо-западе СССР, а вот дальше за Уралом их встретить было маловероятно. А тут два выпускника совсем случайно встретились в совсем далеком Хабаровске в привокзальном ресторане типа ресторана в фильме Эльдара Рязанова «Вокзал для двоих».
А дальше удивлений еще больше, оказалось, что даже руководитель диплома у нас был один и тот же. Владимир по этому случаю заказал бутылку водки, пошли воспоминания учебы, преподавателей, и тут он называет двух своих самых близких одногруппников по институту: Вовку Федорова (кстати, потом Начальника Главного управления ГАИ—ГИБДД МВД России с 1992 по 2002 год) и Женьку Л., того самого, который поставил мне двойку на том экзамене по строительной механике. Узнав историю про «неуд» от Л., Владимир расхохотался и дальше сразу взял опеку надо мной.
Из ресторана мы вышли поздно и пошли пешком в другое мостостроительное управление, где Владимир работал прорабом. Там я в коридоре прямо на подоконнике написал заявление о приеме на работу на его участок, и моя жизнь заиграла совсем другими красками, ведь мой начальником теперь был моей «крышей», помогавшей решать все мои проблемы с работой и бытом. А потом в том же управлении я встретил свою будущую жену, с которой живем уже 45 лет.
А как бы сложилась моя жизнь, если бы не произошла цепь перечисленных случайностей? Кто его знает, но я доволен тем, как все случилось. Потом мой начальник Владимир перешел на повышение в то самое предприятие, откуда он меня «увел» к себе на работу, а я из-за сплошных командировок (увы, мосты, как правило, строят не в городах, а у черта на куличках — там где автодороги пересекают реки) тоже через 3 года случайно поменял профессию, закончив при этом еще и юридический институт.
В этом мои «университеты» напоминают путь Олега Митяева, по ходу жизни тоже учившегося в нескольких учебных заведениях. Вот и мне после двух институтов выпала еще одна учеба — целый месяц в Центре подготовки сотрудников полиции в США в штате Джорджия, а переводчиком в нашей группе была бывшая жена актера Михаила Козакова Регина — очень интересная рассказчица, кстати, тоже, как и я, родившаяся на Дальнем Востоке. Но это уже совсем другая история для другой песни Олега Митяева, например, «В облаках у водопада», «Чужая война» или «Мы внезапно пропали с радаров», когда из чужого «рая» очень хочется домой.
«Случайность — промысел судьбы,
Без стука ангел тихо входит,
И вот совсем другие мы,
И всё, что с нами происходит».
Если бы мне «по щучьему веленью, по моему хотенью» предложили задать только один вопрос Олегу Митяеву, то я бы задал очень наивный вопрос от том, как к нему приходят сюжеты его таких разных песен? Понятно, что в ответ я бы получил либо смех в лицо, мол, пути Господни неисповедимы, либо, на худой конец, в сотый раз всем известный рассказ о написании первой песни «Как здорово». В итоге мой интерес к пресловутой «поэтической кухне» Автора остался бы ровно на том же месте.
А я вот не стану скрывать, как ко мне пришел сюжет моего нового опуса. Недавно умерла актриса Наталья Данилова — та самая Варя Синичкина из культового сериала «Места встречи…», которая всего на шесть месяцев старше меня. А уход ровесников мною воспринимается как уход одноклассников, тем более, таких обаятельных, как эта Варя, с которой отождествляется сама Наталья. Захотелось пересмотреть какой-нибудь фильм с ее участием, но только не этот сериал, поскольку я знаю его наизусть. И тут вдруг вспомнился фильм «Территория» 2015 года, где она сыграла одну из своих последних ролей — секретаршу Будды.
В этом фильме звучат песни Юрия Визбора и Ады Якушевой, но написанная специально для него одноименная песня Олега Митяева не прозвучала. Почему? Видимо, режиссер Александр Мельник задумал сюжет фильма в приключенческом варианте по типу «Золота Маккенны» (в сценарий дописаны героика и любовные линии) , а в этой песне романтики и лирики практически нет. А дальше вспомнились другие песни Олега Митяева, связанные между собой темой о добыче золота и других ценных металлов.
Есть в этой группе песен чисто праздничные, например, «Главное золото — люди» (о ней я говорить не буду), есть привязанная к фильму «Территория», и есть написанные Автором без ненужного пафоса для своего простого слушателя, например, «Места глухие», «Норильск» и «Алыкель».
Безусловно, из них самой популярной и часто исполняемой на концертах песней является «Территория», что меня одновременно и не удивляет, и удручает. Почему? Чтобы это понять, надо сначала ответить на пару вопросов.
Вот какие фильмы мальчишкам в детстве хотелось смотреть? Конечно же, про войну, где много стреляют, и наши обязательно побеждают.
Почему в художественных музеях большинство посетителей тянутся к большим полотнам, а маленькие картины проходят мимо?
Мне видится потому, что многие люди предпочитает обращать свое внимание именно на то художественное произведение, которое легко укладывается в понятные и привычные им штампы, и тогда можно не напрягать свои мозги, а воспринимать лишь то, что лежит на самой поверхности.
Именно песня «Территория» легко укладывается во всем понятные со школы трафареты, однако у меня она вызвала ряд вопросов, потому что в ней, как в «в сборной солянке», намешано много всякого, так сказать, «туманного».
Песня посвящена Вадиму Туманову, и это как бы ориентирует внимание на добычу золота в золотодобывающих артелях. Но тогда причем тут «песни нарт», которые, скорее, были в те времена больше связаны с геологами, геофизиками или геодезистами, переезжающими с места на место, чем с артельщиками, привязанными к конкретному прииску?
Причем здесь «зимовок тоска», если добыча россыпного золота старательскими артелями (и не только ими) велась с весны до осени, поскольку зимой необходимая про промывки «породы» вода замерзала? В фильме есть эпизод, когда Будда просит своего лучшего промывальщика геологических проб Куценко мыть «до последней воды», то есть, пока вода не замерзнет. Или вспомните песню Высоцкого про речку Вачу: «Он сказал: «Валяй на Вачу! Торопись, пока сезон!».
А зимой у артельщиков отпуск, поскольку в сезон добычи они обычно работают без выходных. Да и геологи работали в полевых партиях в те же самые сроки, а зимой делали отчеты, как это показано в том же фильме.
И даже если кто-то из артельщиков трудился зимой на базах, то они зарабатывали хорошие деньги, а это очень хорошее лекарство от тоски. Опять же, как писал Высоцкий: «Я на Вачу ехал плача — возвращаюсь хохоча!». Силком туда никого не тянули, а шли именно те, кого такая жизнь чем-то привлекала.
Безусловно, помимо артелей в Заполярье (а песня ведь про него) были и государственные золотодобывающие предприятия, например трест «Дальстрой», где на добыче золота в основном использовали заключенных. О каком их патриотизме можно говорить? Давить в песне на патриотическую педаль, конечно же, беспроигрышно, но эта педаль песню лучше не делает.
А, может, песня «Территория» посвящена не столько артельщикам, сколько геофизикам и геологам севера? И тогда «нарты» навеяны санями из песни «Снег» геофизика по профессии Александра Городницкого:»Вьюга заносит следы наших саней»?
Тогда получается, что посвящение песни Вадиму Туманову, скорее, чисто символическое, как и посвящение песни «Маяк» Федору Конюхову? Можно предположить и еще что-то в объяснение, только жаль, что в прекрасном романе Олега Куваева чисто техническим словом «Территория» называлась загадочная и неразведанная зона поисков золота, а в песне Олега Митяева под «Территорией» подразумевается наша страна. Это все равно как мифический богатый золотом Эльдорадо или легендарный Клондайк отождествить с Венесуэлой или Канадой, и тогда все таинство поисков золота сразу же пропадает. В книге Куваева это таинство «Территории» есть, в песне Митяева «Территория»его нет. Как говорится, Федот, да не тот.
А вот в похожих по теме песнях «Алыкель» и «Норильск» к Автору нет никаких вопросов, кроме восхищения. Эти песни явно писались не для праздников или фильма, а, видимо, с натуры в самом Норильске, потому что такое, сидя в Москве, написать невозможно. Как говорит сам Олег Григорьевич, что тут нужны яркие впечатления.
Сколько же в этих песнях поэтических образов — что ни строчка, то жемчужина! Жаль, что это хорошо видно только в книге стихов и песен, но не всегда уловимо на концерте в потоке звуков и слов.
И еще одно ощущаемое различие песни «Территория»— в ней все поется от «мы», в то время как в песнях «Алыкель», «Норильск» и «Места глухие» все поется от «я». На это многие не обращают внимания, но там где «мы», там нет индивидуальности героя, а есть движение строем, где человек как патрон в обойме. А ведь все люди разные, тем они и интересны.
«Территория»: «МЫ работали как во сне»
«Алыкель»: «И сумел превозмочь чувство долга Я»
«Норильск»: «В самую глубокую могилу Я каждый день спускаюсь, моя милая»
«Места глухие»: «Что не вернусь к тебе Я до снегов».
А что еще объединяет все эти песни, так это фирменная митяевская тоска:
«Территория»: «И зимовок тоска и фарт»
«Алыкель»: «Петь да выть ночами» (от тоски)
«Норильск»: «Не лечится тоска»
«Места глухие»: В котором радость и тоска, тоска».
Как из книг Ремарка можно выжимать ром, так и из песен Олега Митяева можно выжимать тоску. Но это не та «зеленая тоска» скучающего по развлечениям кутилы, не тоска переживающего полосу неудач горемыки, это хорошая митяевская тоска, как светлая грусть по чему-то в данный момент недостижимому, как это образно описано в поэме Евгения Евтушенко «Северная надбавка», кстати, тоже про разведку золота в геологических партиях:
«И тогда возникает
северная тоска по пиву,
по русскому —
с кружечкой,
с воблочкой
— пиру».
Короче говоря:
«Слушайте грустные песни и пойте потом наизусть,
Ждите хорошие вести, и пусть будет светлою грусть».
Во всех моих опусах действует одно незыблемое правило: базовой темой должно быть творчество Олега Митяева (Автора), а вся моя писанина про себя — это всего лишь плоды переплавки полученных от него (творчества) эмоций. Вот прослушал новую песня Автора, и говорю о ней в рамках своего понимания темы. Или прочитал его интервью, и привожу свои доводы о разногласии с ним (о согласии ведь писать слишком банально). И очень бы хотелось, чтобы мои опусы не воспринимались по аналогии с желанием чудака Васи запечетлить свою физиономию на фоне Эйфелевой башни. По-моему, это вполне нормальная обратная связь поклонника с Автором. Как наставлял Иисус Христос: «Ищите, и обрящете».
А мое знакомство с песнями Олега Митяева, в сущности, произошло благодаря клипу Шуфутинского на песню «Соседка», который в начале девяностых годов часто крутили в Хабаровске по местному телевидению. Сама песня меня сразу же зацепила, а вот клип совсем не понравился — уж слишком в нем образы распутной соседки и ее гостя-ловеласа не вязались со стихами песни и даже вызывали какое-то отторжение.
А после того, как слова песни запомнились наизусть, в голове нарисовался уже свой собственный клип совсем с другими образами. Но дело даже не в клипе, больше всего мне понравилась манера автора песни передавать происходящие в ней события через какие-то простые детали: торшер, рюмочки, ножи, плащ, фонарь, лифт, звезду такси. Неординарный стиль, где нет привычных способов связи подлежащих, сказуемых, определений, а просто мозаика какая-то.
Мне этот стиль напомнил Михаила Танича, тоже умевшего передать всю картину через какие-то совсем отдельные простые образы, например:
«Подмосковный городок, липы желтые в рядок.
Подпевает электричке ткацкой фабрики гудок».
Образно, просто и точно, и тот же самый прием олицетворения с «подпевающим» гудком, как у Митяева со «скулящим» фонарем.
Но вернемся к «Соседке». Я уже и не помню, как мне со временем удалось узнать фамилию автора песни, и как я искал информацию о нем в печатных изданиях. Если мне память не изменяет, то первыми источниками оказались «Аргументы и факты» с маленьким интервью и семейной фотографией Митяевых. И тут вдруг выяснилось, что я же ровесник Автора и всего-то на два дня его моложе. Кстати, у нас в классе среди учеников были шестеро, чьи дни рождения выпадали на 14,19, 20, 21, 22 и 26 февраля 1956 года. Должно быть, май 1955 года был очень щедр на зачатия, и тут даже вспоминается песня из школьного детства:
«В мае всё случается, сердце в мае мается.
Королям и золушкам в мае не до сна.
Травы пахнут мятою, очень, очень, очень непонятная
Эта первая весна…»,
где «короли и золушки» — это наши молодые родители..
А потом как-то пришло понимание, что вот есть дети войны, а есть и дети ХХ съезда КПСС, где был «разоблачен» культ Сталина. Съезд проходил с 14 по 25 февраля 1956 года, и все родившиеся в этот период дети — это дети того «легендарного» съезда. Да и Олег Митяев ведь не зря написал: «Мы поколение дров отсыревших». Именно от этого понимания сути тех событий у меня потом родились такие вот топорные строчки про февраль 1956 года:
«Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд…»
Ох, пардон, это же Борис Пастернак… А у меня-то всё намного проще:
«Расскажите, Олег Григорич,
что там было за те два дня,
пока мама среди сугробищ
всё родить не могла меня?
Вспоминайте, тогда «двадцатый»
набирал ускоренье съезд,
и «секретный» доклад «усатый»
из могилы внимал, наконец.
И шестой пятилетки встречный
все тогда выполняли план,
И смотрели «Весну на Заречной…»,
прожигая глазами экран.
Ах, февраль пятьдесят шестого —
наших судеб начало начал,
старт дорог от родильного дома
к остановке «последний причал».
Но что память ребенка приштопает
двух дней отроду?— Только отцов,
что шампанского пробками хлопают
в честь родившихся сорванцов…»
В своем недавнем опусе о песне «Случайность» я написал о моем единственном «неуде» в институте, после чего потом вспомнилась и моя единственная двойка в школе. И опять это неким образом связано с песней Олега Митяева, а именно с песней «ЖЗЛ»:
«Строго смотрел Марат Казей, как допивали мы какао,
В свете решений и идей, в мире джульбарса и скакалок».
Дело было в 5 классе, сидел я за одной партой с моим другом Сашкой, с которым мы были, как говорится, «не разлей вода». Во-первых, он был старше меня только на один (!) день, во-вторых, наши квартиры в деревянном бараке были через стенку, и мы перестукивались, мол, «выходи», если пора была выходить в школу или в кино. В-третьих, практически всегда мы появлялись вместе и вместе пропадали, так что в школе удивлялись, когда видели нас раздельно, мол, а где же «второй»?
Так вот, сидим мы за одной партой у стены, а на стене стенд с фотографиями пионеров-героев, в том числе, и Марата Казея.
Идет урок литературы, и учительница проверяет домашнее задание: выучить наизусть басню Крылова «Волк и ягненок». Ученики в напряжении ожидают своего вызова, жду и я, но особо не переживаю, поскольку стихи я запоминал без проблем и басню знал назубок.
Тут я попрошу простить меня за некое наше с Сашкой как бы «неуважение» к памяти пионеров-героев, но без этого мой рассказ теряет смысл.
Сашка уже рассказал учительнице басню и от скуки глазел на стенд с пионерами. Видимо, его взгляд остановился на фотографиях Вали Котика и Зои Космодемьянской, если он вдруг шепчет мне на ухо: «Если Валя — котик, то Зоя — мышка?».
От его шутки мне в рот попала «смешинка», и в этот момент учительница называет мою фамилию. Я раза три пытаюсь начать басню, но меня разрывает смех, на что учительница спокойно говорит:»Садись. Два».
Смех мой тут же оборвался, а я не мог понять, каким образом я за 15 секунд умудрился получить двойку на ровном месте? Обвинять Сашку я не мог, настолько это было больше похоже на какой-то «анекдот», вот расскажи кому — так ведь и не поверят!
А после школы Сашка поступил в летное училище гражданской авиации в городе Бугуруслан, долго летал пилотом на Ан-2 («кукурузнике») на Нижнем Амуре, а в июне 1995 года разбился вместе с пассажирами, попав в туман и врезавшись в гору. Ему было всего 39 лет.
А я, спустя всего несколько дней после его гибели, точнее, 4 июля, оказался на учебе в Центре подготовки сотрудников полиции в США. Нас расселили по четыре человека в отдельных курсантских коттеджах, и, как водится, в первый же «американский» вечер мы вчетвером «обмывали» прибытие на учебу.
Один из моих новых соседей вытащил из своей сумки бутылку водки, завернутую в газету Комсомольская правда», а я случайно бросил взгляд на нее и увидел заголовок статьи об авиакатастрофе. Это был рассказ как раз о самолете Сашки. Я сказал об этом своим «сотрапезникам», а они мне , мол, прими наше сочувствие.
Полагаю, что вряд ли бы «Комсомольская правда» в июне 1995 года написала об этом случае большую статью, если бы один пассажир не выжил. Он сидел в самом последнем кресле в конце самолета, и от удара в гору его выбросило вместе с хвостом «кукурузника» на деревья. Как очевидец, он рассказал корреспондентке «Комсомолки» картину катастрофы, и, видимо, только поэтому вместо короткого сообщения в газете появилась большая статья с подробностями трагедии.
Вот такая история вспомнилась мне в связи с песней Олега Митяева «ЖЗЛ» и Маратом Казеем, который строго смотрел на пьющего какао Олега Митяева. А вот у меня под строгим взглядом Марата вместо какао нарисовалась в дневнике единственная моя в школе двойка.
«Жизнь замечательных людей
Незамечательней нисколько
Собственной жизни или дней,
Памятных нам самим и только».
Может быть, после размышлений о том факте, что Олег Митяев родился 19 февраля 1956 года, Сашка 20 февраля, а я 21 февраля того же года, в моей голове и родились стихи про то время, когда в Москве проходил ХХ съезд КПСС, который историки называют «тектоническим событием» в истории СССР, положившим начало периоду «оттепели». А в те же самые дни в далеких регионах страны рождалось новое поколение, как написал Олег Митяев, «дров отсыревших». Вот и свои «вирши» «Расскажите, Олег Григорич» (обратившись, как к самому старшему из нас) я написал в честь моих ровесников из того поколения, кому в этому году » бабахнуло» по 70 лет.
Недавно в интернете натолкнулся на такое определение ИИ сайта «Гольфстрим»:
«Гольфстрим» публикует редкие материалы: фрагменты и видеозаписи с закрытых или недавних концертов, любительские и профессиональные фотоотчеты, а также авторские текстовые заметки и размышления (под рубрикой «ТОГ» — Творческое объединение «Гольфстрим»). Для ценителей жанра это возможность увидеть изнанку творчества, недоступную в официальных СМИ».
Вот так и не меньше — изнанку творчества! Значит, надо как-то подтверждать, что это «творческое объединение» живо и здорово. Скажу только по секрету всему свету, что у меня ТОГ расшифровывается всего лишь как «Т(ень) О(тца) Г(амлета)».
А пока (в рамках ожидаемой изнанки творчества) мне захотелось что-то поправить и дополнить в моих «виршах» про февраль 1956 года, посвященных 70-летним юбилеям Олега Митяева и ХХ съезда КПСС.
«Расскажите, Олег Григорич,
Что там было за те два дня,
Пока мама среди сугробищ
Всё родить не могла меня?
Вспоминайте: тогда «двадцатый»
Набирал ускорение съезд,
И «секретный» доклад «усатый»
С того света внимал, наконец.
Ах, февраль пятьдесят шестого —
Страхи стуков ночных позади,
Разлетелось правдивое слово
Словно заповедь: «Не повтори!»
Но шестой пятилетки встречный
Все тогда выполняли план,
И смотрели «Весну на Заречной…»,
Прожигая глазами экран.
Ах, февраль пятьдесят шестого —
Наших судеб начало начал,
Старт дорог от родильного дома
К остановке «последний причал».
Но что память ребенка приштопает
Двух дней отроду?— Только отцов,
Что шампанского пробками хлопают
В честь родившихся сорванцов…»
Виктор, хоть я и недолюбливаю искусственный интеллект, но такая расшифровка мне нравится больше))
Многим людям действительно интересно узнать, а что происходило в стране в тот день, когда они родились, потому что это помогает почувствовать связь с её историей.
Вот и я после появления интернета сначала захотел узнать, а какой день недели был в день моего рождения? Оказалось, что вторник. А что происходило в СССР в тот день? Оказалось, что тогда шел тот самый «легендарный» ХХ съезд КПСС. Признаюсь, что и я раньше слышал о нем, но ни в школе, ни в институте (в рамках курса «История КПСС») меня подробности съезда особо не интересовали, как и всех других съездов КПСС.
А когда я посмотрел такие сериалы, как «Завещание Ленина», «Дети Арбата», «Оттепель», где было показано неоднозначное отношение советских людей в ХХ съезду, точнее, к докладу Хрущева о культе личности Сталина, тогда и захотелось поближе узнать о работе этого съезда.
И вот как это было в феврале 1956 года:
19 февраля 1956 года (воскресенье) официальные заседания XX съезда КПСС не проводились, так как это был объявленный выходной день для делегатов съезда. Однако за кулисами съезда в этот день произошло ключевое историческое событие, определившее его дальнейший ход:
Накануне, 18 февраля, Никите Хрущеву передали первый черновой вариант доклада о культе личности Сталина, подготовленный комиссией Петра Поспелова. А 19 февраля, взяв этот текст за основу, Хрущев лично продиктовал стенографисткам свой вариант доклада, добавив в него эмоциональные и жесткие формулировки, а также воспоминания о личных беседах со Сталиным. Именно ЭТА ВЕРСИЯ легла в основу знаменитого закрытого доклада «О культе личности и его последствиях», зачитанного в последний день съезда, 25 февраля.
21 февраля 1956 года (вторник) на XX съезде КПСС в Москве (в Большом Кремлёвском дворце) началось рассмотрение вопроса о директивах съезда по шестому пятилетнему плану развития народного хозяйства СССР на 1956–1960 годы. С докладом по шестому пятилетнему плану выступил Председатель Совета Министров СССР Н. А. Булганин.
25 февраля 1956 года (суббота) на утреннем закрытом заседании XX съезда КПСС (в последний день его работы) Никита Хрущёв выступил с историческим докладом «О культе личности и его последствиях».
В докладе резко критиковались массовые репрессии, нарушения социалистической законности и культ личности Иосифа Сталина.
Доклад проходил в обстановке полной тишины и шока для делегатов — многие сидели подавленными, так как впервые на официальном уровне прозвучали факты о преступлениях периода сталинизма.
Какая пища для размышлений! А если на эти события еще наложить еще и появление на свет Олега Митяева (ну, и про себя не позабыть), то получается некий «чемодан со вторым дном».
Так что в «сухом остатке»? Оказывается, что Олег Митяев и «секретный» доклад Хрущева родились в один и тот же день. Два ключевых исторических для страны события! Не шучу, ведь такими вещами не шутят… Разве что отразить эти события в неком посвящении к юбилею Олега Григорьевича? Так и родились мои «вирши» по образцу песни «Давай с тобой поговорим».
Я еще не понял причин появления «Трезвого Авиатора», но он стал для меня неким «триггером» для переосмысления другой песни Олега Митяева — «Давай с тобой поговорим». В конце этой песни попутчик (приятель) засыпает, но мне сейчас видится несколько иное продолжение песни: после диалога о вере «во все, что ветер принесет», попутчик просит героя (Автора) о следующем:
Расскажите, Олег Григорич,
Что там было за те два дня,
Пока мама среди сугробищ
Всё родить не могла меня?
Вспоминайте: тогда двадцатый
Набирал ускорение съезд,
И секретный доклад «усатый»
Мог бы слышать с далеких небес.
Ах, февраль пятьдесят шестого —
Страхи стуков ночных позади,
Разлетелось правдивое слово
Словно заповедь: «Не повтори!»
Но шестой пятилетки встречный
Все тогда выполняли план,
И смотрели «Весну на Заречной…»,
Прожигая глазами экран.
Ах, февраль пятьдесят шестого —
Наших судеб начало начал,
Старт дорог от родильного дома
К остановке «последний причал».
Но что память ребенка приштопает
Двух дней отроду?— Только отцов,
Что шампанского пробками хлопают
В честь родившихся сорванцов…
Напишите, Олег Григорьевич,
Про прозрение тех пацанов.
Нет смысла скрывать, что в роли героя песни «Давай с тобой поговорим» я увидел самого Олега Митяева, а в роли его попутчика — самого себя. И шел бы тогда тот же самый 1987 год, а поговорили бы мы с ним о феврале 1956 года и о канонах поэзии, хотя это равносильно тому, как с волком по лесу гулять в красной шапочке, — опасная для дилетанта затея.